Рудольф Нуриев исповедовался российскому офицеру

Опубликовано 21.11.2008

На мировой сцене он безраздельно царствовал три десятилетия. Самого высокооплачиваемого артиста за всю историю балета называли «божественным чудовищем», «воплощением сексуальности». На его премьерах от восхищения роняли слезы короли и президенты. В постели его тигриный пыл укрощали сотни. Рожденный нищим в грязном вагоне поезда, мчащегося в Сибирь, спустя 54 года Рудольф Нуриев в закрытом парижском госпитале умирал от СПИДа кавалером ордена Почетного легиона, легендой классического балетного танца. Не прошло и десяти лет, как исповедник гения нарушил приказ о неразглашении…

Кем же вы были, что оказались у постели умирающей звезды?

При Министерстве обороны суще­ствовала контора под официальным названием «Военный профсоюз — 555». Люди, служившие там с 1925 года, изу­чали и ставили эксперименты по де­прессивному воздействию на мозг. По­мните время неожиданных падений с балконов, автомобильных аварий и са­моубийств у психически здоровых вы­сокопоставленных чиновников, про­фессоров и других заметных личностей? Вот этим направленным суицидом наша контора и занималась. Командовал ей генерал-полковник Георгий Рагозин. Он потом приобрел известность как «крем­левский экстрасенс». А я в чине капи­тана был одним из сотрудников. Сразу скажу: то, чем мы занима­лись, — это не простой гипноз. Всегда и во все времена короли, президенты, генеральные секретари пользовались услугами астрологов, предсказателей, ясновидящих. Все они явно или тайно верили в ауру, связь с космосом, та­инственные силы. Советский Союз, как и другие государства, подходил ко все­му этому с научной точки зрения, ста­раясь поставить всех «колдунов» на службу родине. Вот мы и наводили пор­чу, сглазы и привороты в государствен­ных масштабах и интересах. Денег на это не жалели. Моя группа, например, про­ходила спецкурс в Северной Мексике и Перу.

И как ваши знания пригодились в случае с Нуриевым? Для чего вы вообще там оказались?

Нуриева я увидел за год до встре­чи, правда, еще не зная, что это он. Мне принесли в конверте полоску фо­тографии глаз. Попросили поработать с ними на предмет контактности. Посмо­треть, можно ли влиять на этого чело­века. Помню, они меня очень поразили. Такого со­единения порока и чистоты я ещё не видел, но подобных людей чем-то ув­лечь и войти с ними в контакт проще простого При желании с ним можно было сделать все что угодно. Я доложил об этом и еще о том, что обладателю этих глаз жить осталось недолго. Дал прогноз на полтора года. Потом через какое-то время мне приказали собираться в заграничную командировку. Куда — не сказали. Через день посадили в самолет и только, ког­да я из иллюминатора увидел Эйфелеву башню, понял, что в Париже. Нас, меня и ещё двух человек, встретил ав­тобус с завешенными окнами, кото­рый отвез в русское посольство. Там первые пять дней мы проходи­ли медицинские проверки. Потом мы прошли обработку тела, все волосы с рук, ног удалили, по-моему, солью тал­лия обработали слизистые, коротко подстригли, выдали по французскому одеколону, халату, шапочке и марле­вой повязке, которые впоследствии ме­нялись каждый день, последним выда­ли по облегающему комбинезону из биологической пленки, который мы должны были носить под одеждой. Ну­риев к тому времени находился на той стадии болезни, когда за сутки можно было умереть от случайно занесенной инфекции. Каждый из нас должен был прово­дить с «клиентом» — кто он, нам так и не сказали — по 45 минут. Те двое во время сна, я — днем. Предупредив, что этот человек знает русский, нас заста­вили выучить «легенды» врачей. Меня назначили терапевтом. Задача давалась простая. Создать фактор изменения ге­омагнитной проводимости, при кото­ром препарат, вкалываемый ему в вену на ноге, действовал бы с максималь­ным результатом, соответствующим ла­бораторным параметрам испытуемого вещества.

То есть вы работали не с человеком, а с лекарством?

— Абсолютно верно. Название лекарства до сих пор не знаю, но видел результаты опытов над кры­сами. Старые превращались в мо­лодых — обновлялся состав крови, регенерировала кожа. Препарат максимально повышает иммуно-защитную реакцию, восстанавли­вает «Т»- и «В»-лимфоциты и за­ставляет активно работать ство­ловые клетки. Состояние здоро­вья Нуриева в период нашего контакта было смертельным, и только препарат и люди, рабо­тающие с ним, могли продлить его жизнь на пару месяцев.

Какую выгоду имело пра­вительство от продления жиз­ни Нуриева, считавшегося в Советском Союзе предателем?

Я точно не знаю, но, судя по всему, были заключены не­которые договоренности, что часть наследства должна была перейти на секретные счета КГБ. Финансовая сделка была назначена на определенный день, до которого Нуриев так и не дожил.

И как прошла первая встреча?

Его комната была прямо напротив нашей. Удивительным в ней было все. Зашел я на рассвете, когда солнце всхо­дило прямо напротив его огромной кровати, увешенной парчовым балда­хином, в изголовье которой висело ог­ромное розового стекла зеркало. Несмо­тря на то, что воздух здесь был ионизи­рованный и очень свежий, меня поразил неприятный запах, скорее даже чув­ство огромного страха и выброса адре­налина. Такое количество люди выде­ляют только во время смерти. «Здрав­ствуйте, присаживайтесь на кресло», — голос с чувствительным акцентом за­ставил обратить, внимание на человека. Страшный, с черными пятнами на белозеленоватом лице, он походил на дряхлого далматинца. Но когда я уви­дел его глаза — блестящие, молодые, жаждущие жизни, — сразу их узнал. Уди­вительное спокойствие пациента совер­шенно не соответствовало запаху стра­ха. Отодвинул от его кровати кресло, сел. Нам ближе, чем на два метра подхо­дить к нему запретили.

Так молча все дни и просидели?

Нет. Только первые дни. Ему, ви­димо, было очень плохо. На последней стадии СПИДа у больных ярко выра­жено слабоумие. С помощью некоторых методов в период нашего общения мне иногда удавалось вывести его из бес­сознательного состояния. А так он про­сто лежал и смотрел на меня. Склады­валось ощущение, что он медитирует. Мысли в глазах не было. Каждые пятнадцать минут приходи­ла медсестра и осматривала его. Мне были видны его вытянутые венистые ноги, в которые были введены капель­ницы. После каждого укола он сразу как будто оживал. Пятна немного розовели, дышать начинал ровнее. «Это лекарства ваши врачи привезли?» — спросил он меня. Я ответил: «Да». С этого диалога начались наши ежедневные разговоры. Он совершенно ничего не скрывал, обо всем говорил прямо и откровенно. Од­нажды, когда я вошел, он лежал с очень красивой саблей в руках. Вытащив кли­нок булатной стали, он медленно рас­сматривал его на солнце, очень нежно, ласково поглаживая рисунок металла: «Я очень ее люблю. Когда смотрю па нее, вижу всю свою жизнь. С самого рожде­ния до смерти на ее кончике. Вот нача­ло, эта завитушка — я маленький. Потом она меняется, и здесь я уже не такой, как все. Знаете, что я больше всего за­помнил в детстве из своей исключитель­ности — это когда ребята, мои ровесни­ки и чуть старше, каждый день били меня мячиком по голове». Он сказал не мячом, а мячиком. Он так просто все это говорил, его воспоминания были та­кими же ласковыми, как руки, гладя­щие сталь. «Потом после мячика я при­ходил домой и натягивал колготы, ста­раясь подтянуть их повыше, чтобы ноги, попа и все остальное было как можно плотнее обтянуто. «Мама, — говорил я, — у нас будет все, я буду очень великим, очень, очень, самым». Говорил и обтягивал себя колготами.

Рудольф Нуриев в танцеСейчас я понял, били меня и обзывали не со зла, а про­сто они таким образом реализовывали свое сексуальное притяжение ко мне, ведь удар это тоже касание, борьба — объ­ятия. Я был чистым ребенком, когда меня просто взял и изнасиловал учи­тель физкультуры. Было очень жестоко, больно, у меня пошла кровь, но никто об этом не узнал, хотя потом я проси­дел дома несколько дней. Тогда я окончательно понял, без чего не смогу существовать. Меня трясло от желания, крутило, изо рта капала, просто лилась слюна, я выбегал на темную улицу отдать себя кому-то и не находил. Тогда мне хотелось самого себя разорвать от страсти, и каких только мыслей не было в моей голове. Но полную свободу своих жела­ний я получил только в Ленинграде. Там все без исключения: профессора, хорео­графы, режиссеры и танцовщики смот­рели за мной с похотливой жадностью. А мне хотелось отдаться всем сразу». Тогда я не все понимал и с деревен­ским хамским незнанием взял и спро­сил: «Так что, в Ленинграде все мужи­ки, кто танцует, «голубые», что ли?» Он замолчал, долго так смотрел на меня. «Вы сейчас, молодой человек, сказали площадную глупость. Что вы знаете в жизни? Главное в артисте — перевопло­щение, а оно нуждается в этом. По-дру­гому невозможно жить». На следующий день он рассказал, что в Ленинграде всю профессуру, весь Кировский театр пас КГБ и, шантажируя статьей о гомосек­суализме, заставлял доносить друг на друга. «Я ушел оттуда потому, что жить той единственно возможной жизнью не мог. Там бы мне не дали работать, а если бы и дали, то работать без любви и сво­боды этой любви все равно нельзя. Един­ственный человек, которого я любил в России, работал в Донецке».

Имена он какие-нибудь называл?

Называл, но мне они были не так интересны. Я слушал и занимался сво­ей работой. Мы говорили о науке, о том, что умею. Он же в один день даже замучил меня чтением Ахматовой наизусть, а потом неожиданно попросил показать ему карточные фокусы. Горничная при­несла колоду. Я попросил его загадать любую карту и через секунду отдал ему пикового туза. По его глазам понял, что не ошибся. Он почему-то больше не за­хотел ничего загадывать и, отвернувшись к окну, тихо-тихо, шепотом спросил: «Когда я умру? Вы скажете мне?» К это­му моменту я знал, что он спросит это, и знал число. «Шестого января». Когда я назвал дату, он горько-горько заплакал. «Это точно?» Я кивнул. — «Я не жалею». После он молча лежал все оставшееся время и плакал. Перед моим уходом он снял с пальца бриллиантовое кольцо и положил рядом на столике. «Это вам за то, что не обманываете. Спасибо. И про­шу, у вас глаза, которые могут взять на себя мой грех. За несколько дней до ухода вы выслушаете все…»

Перстень остался у вас?

— В тот же день отобрали и наложили взыскание за раскрытие легенды. Хоте­ли отстранить, но второго такого спе­циалиста у них не было, я выполнял свою работу на высочайшем уровне, к тому же благодаря скрытым камерам им приходилось слышать и видеть то, за что еще недавно сажали в тюрьму.

Как же так получилось, что наши спецслужбы работали с Нури­евым, да еще трясли из него деньги?

— С ним работали не только мы. На нашем этаже жили французы, англичане и американцы. Каждая спецслуж­ба получала с наследства свой кусок. Такое не редкость, когда речь идет о больших деньгах. Наши органы во все времена к деньгам откосились по-капиталистически.

Ну вас, наверное, тоже награда­ми не обошли?

Да, за пару недель до смерти он неожиданно спросил, как нас кормят. Я честно ответил: плохо. «Мы с вами так долго разговариваем, а я и не догадался вас угостить. Что вы хотите?» Постоян­но голодный, я давно мечтал о цып­ленке табака, ну и, зная, что влетит от начальства, говорю: «Курочку бы непло­хо». Он фазу распорядился, и через пят­надцать минут передо мной стояло че­тыре судка с разными цыплятами из какого-то армянского ресторана «Горэ». «Какую курицу будете — выбирайте», — говорит он мне. «Все оставьте». — отве­чаю. Тогда я единственный раз увидел, как Нуриев смеется. Голодный, разди­рая жареных цыплят, я слышал смех этого человека. Счастливый смех радос­ти от вида естественного инстинкта че­ловека, утоляющего голод. Он радовал­ся, что доставил мне такое удовольствие. Вы хороший человек, мне уже ничего не нужно. Вы говорили, что живете у моря. У меня яхта в Неаполитанском за­ливе, я распоряжусь, чтоб ее сегодня оформили на ваше имя. Вы больше не зайдете ко мне?» — «Нет». — «Я хочу ис­полнить любое ваше желание. Что угод­но». Честно говоря, просить я у него ничего не мог, да и не посмел бы. По­сле минуты моего молчания он сказал, что покажет мне ягуара. С любопытством я смотрел, как безжизненно-дряхлое тело начинает оживать и собираться в нечто. Даже сей­час, вспоминая, тело покрывается дро­жью. Медленно оглядывая тощие руки, он хищно следил за вальяжным дви­жением кисти. Отрывая от подушки спину, старался держать ее очень уве­ренно. Горящие глаза, сверкающий ос­кал — жуткая картина. И он хрипло, как ягуар, покрытый черными пятнами, зарычал. Царственно поднял подборо­док и от плеч до кончиков пальцев изо­гнул суставы в божественной пласти­ке, надменно восхищаясь проделанным. Нет, он не просто умирал, он как буд­то создавал условия для своего перехо­да в иное состояние.

—  Что это значит?

Я сам много думал над этим и все еще не знаю. Он ведь был совсем не простым человеком. Умел и знал гораз­до больше, чем думали окружающие. И он меня не обманул. Яхта «Мечта» за­писана на мое имя. Кстати, если вы за­хотите удостовериться, сделайте запрос в Париж. Раньше она использовалась по­слом России во Франции, а сейчас не знаю. Вскоре после этого задания вме­сто обещанного повышения последо­вало мое увольнение.

Георгий Татевосов, «Мегаполис-Экспресс».




Посоветуйте друзьям в:



Личности , ,

21.11.08
Написать комментарий
  1. Пока никто не оставил здесь ни одного комментария. Станьте первым!